Кол-во книг: 133
Поиск по: статьям :: книгам
загрузка...


Тексты книг принадлежат их авторам и размещены для ознакомления

«все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 100      Главы: <   79.  80.  81.  82.  83.  84.  85.  86.  87.  88.  89. > 

1. ЛИТЕРАТУРА (ОСНОВНЫЕ ЧЕРТЫ, ЭТАПЫ И ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ)

История литературы США в послевоенный период насыщена богатым и разнообразным творческим содержанием, острой идейно-эстетичеекой борьбой. Сложные процессы общественно-политической и духовной эво­люции главной страны капитализма сказались на своеобразии проблема­тики литературных произведений, оказали заметное воздействие на мировоззренческие установки их авторов. Углубление классовых антаго­низмов, изменения в образе жизни различных слоев населения Соеди­ненных Штатов и коренные перемены во внешнем мире сталкивали аме­риканских писателей с новым историческим материалом, стимулировали интенсивные поиски наиболее адекватных средств его художественного освоения. Вместе с тем относительная автономность сферы общественно­го сознания и значительность творческого потенциала, накопленного ли­тературой США к середине XX в., способствовали известной устойчивости сложившихся традиций, сохранению преемственности основных идейно-эстетических тенденций.

В послевоенные годы существовавшее и прежде деление литературы США на различные идейно-эстетические уровни стало еще более под­черкнутым. В отдельную ветвь выделилась антихудожественная, нередко реакционная по своим политическим установкам «массовая беллетристи­ка». Сложилась и определенная «промежуточная зона» между откровен­ным чтивом и подлинным, «серьезным» искусством. В дальнейшем мы ограничим наше рассмотрение только этим последним «слоем», который, в количественном отношении значительно уступая массовому ширпотре­бу, совокупностью своих типологических направлений и образует, собст­венно, устоявшееся понятие «американская литература».

Оценивая в общем виде эволюцию ее основных направлений, можно отметить, что в послевоенные десятилетия новые грани выявились в ху­дожественной практике американского модернизма, выдвинувшего такие примечательные явления, как группировка поэтов-битников и школа прозаиков «черного юмора». В творчестве ряда прозаиков и драматургов продолжала жить традиция натурализма, сниженный, лишенный фило­софского обоснования вариант которого нещадно эксплуатировался «мас­совой беллетристикой». На некоторых стадиях современного литератур­ного процесса ощущалось присутствие идейно-образных решений, ведy-щих свою родословную от мощного пласта американского романтизма XIX в. Однако, как и в межвоенное двадцатилетие, открывшее в США целую россыпь талантов, главенствующим, наиболее плодотворным началом в американской художественной литературе после второй миро­вой войны был реализм — правдивое, аналитическое отображение дейст­вительности в ее существенных проявлениях и внутренних закономерно­стях.

 

Резкие перепады в экономической жизни страны, острые классовые koнфликты и периодически возникавшие внутриполитические кризисы, специфика послевоенных международных отношений с их борьбой между силами прогресса и империалистической реакции — все это не могло не накладывать своего отпечатка на духовный склад американской творче­ской интеллигенции, не сказываться на звучании художественных произ­ведений.

В качестве важнейшего литературного жанра реалистический роман находился на стремнине творческих процессов. На протяжении 40— 70-х годов XX в. действенными факторами духовной жизни страны про­должали оставаться марксистская социология и материалистическая эс­тетика, требующие от искусства активного отклика на насущные нужды современности. Чутко реагируя на изменения в социально-психологиче­ской атмосфере ведущей державы мирового капитализма, писатели-реа­листы вместе с тем постоянно испытывали влияние со стороны различ­ных ответвлений буржуазной философии, модных эстетических поветрий н идеологических предубеждений. История послевоенной литературы в США — это прежде всего история борьбы реализма с разного рода нереа­листическими течениями, история эволюции и обогащения реалистиче­ского художественного метода.

«Развитие   реалистической   литературы   осложнялось   исключительно сильным воздействием апологетических буржуазных идей, конформизма, влиянием фрейдизма,  модернистскими тенденциями» — это  обобщающее суждение   Я.   Н. Засурского1, распространяемое им на все содержание американской литературы XX в., как нельзя более справедливо в приме­нении к ее послевоенной фазе. И тем не менее, несмотря на широкое распространение   своего   рода   «современной   мифологии»,   скрывающей подлинную суть общественной структуры и человеческих отношений в мире капитала, несмотря на растущую власть над умами господствую­щей системы   информации и пропаганды, несмотря на весьма неблаго­приятный климат в сфере академического литературоведения и литера­турной критики, развитие американской литературы после второй миро­вой  войны   не   только не приостанавливалось, но и было ознаменовано немалыми свершениями. Послевоенные десятилетия — это и заключитель­ный этап деятельности прозаиков, поэтов и драматургов старшего возра­ста, «современных классиков»; это и вступление в жизнь новых поколе­ний, активность которых в первую очередь определила облик литератур­ного творчества в США 40—70-х годов.

Следует признать, что выявить контуры развития художественной прозы этого периода значительно легче, нежели развития поэзии. Проблем ма четких разграничений в области лирики остается в значительной сте­пени нерешенной. Причиной этому служат, во-первых, отсутствие особо выдающихся фигур, которые наподобие классиков поэзии 10—20-х годов могли бы стать глашатаями своего времени. Во-вторых, своеобразие твор­ческого развития многих американских поэтов приводило к тому, что на pазных стадиях жизненного пути они примыкали к различным направ­лениям и течениям. И, в-третьих, сами поэтические школы и группировки нe оставались стабильными, а постоянно распадались и видоизменялись

В качестве сложившейся школы можно выделить в первую очерет «поэтов Черной горы», которые в 50-е годы на короткое время объедини-лись в единую группу в маленьком колледже того же названия и к ко-торым затем примкнули другие поэты. Членами этой группы, помимо композитора-авангардиста Дж. Кейджа, были поэты Р. Крили, Р. Дункан и Ч. Олсон. Ведущей фигурой был, несомненно, Олсон, который в своем программном труде сформулировал теорию стиха, освобожденного от мет­рических оков и основанного на ритме дыхания. Он также поставил со­здание и восприятие стиха в зависимость от эмоциональных и физиологи­ческих предпосылок. В журнале «Блэк маунтейн ревью» сотрудничал и известнейший представитель поэтов-битников А. Гинсберг. Обосновавшись в Сан-Франциско, уже сложившаяся группировка битников превратила в конце 50-х годов этот город в центр поэтической активности. Поэма Гинсберга «Вопль», произведения Г. Корсо и Л. Ферлингетти вызвали сильный резонанс во всей послевоенной лирике. Помимо Ле Роя Джон­са, начавшего свою карьеру в качестве поэта-битника, эта группа повлия­ла на поэзию негритянских авторов в целом.

В 60-е годы па передний план выдвинулись так называемые «испове­дальные поэты», к числу которых можно отнести Р. Лоуэлла, С. Плат, А. Секстон и В. Д. Снодграсса. Эти поэты с различной степенью субъек­тивизма передавали в форме исповеди психические переживания индиви­дуума в экстремальных ситуациях. Если в стихотворном цикле Снодграс­са «Игла сердца» (1960) автобиографическое еще связано с внешней действительностью — войной в Корее, то акцент на личное «я» в эмоцио­нальных стихотворениях Секстон достигает наивысшей силы и интенсив­ности. Для всех этих групп и школ общим является отказ от рассудоч­ности, формальной сложности и «учености» классической модернистской поэзии. Однако на фоне этих направлений продолжала свое существова­ние и академическая, формалистическая лирика, важнейшими предста­вителями которой являлись Г. Немеров и Р. Уилбер2.

Для американского театра послевоенных десятилетий оставался акту­альным давний конфликт между искусством и коммерцией, между Брод­веем и различными формами экспериментальных и более высоких по уровню театральных постановок. В области драматургического искусст­ва наиболее выдающимися фигурами, несомненно, являлись Т. Уильяме, А. Миллер и Э. Олби. Господство театральной системы, сложившейся на Бродвее, стояло, однако, на пути новаторских тенденций и нередко вело к истощению незаурядных талантов. После того как с начала 60-х годов в творчестве Миллера и Уильямса наступила весьма продолжительная пауза, потребовался толчок из Европы, а именно — знакомство с аван­гардистским «театром абсурда». Эту новую фазу ознаменовали собой пьесы Э. Олби и А. Копита.

К концу 60-х годов усилились тенденции к отказу от «традиционных» постановочных принципов, возникло стремление вернуть драме бóльшую непосредственность, более широкое участие аудитории и заинтересовав ность в формальном эксперименте3. Наряду с прежним театром возни-кали бесчисленные маленькие студии и актерские труппы, выступавшиe

против театрального истэблишмента, против коммерческого духа, бес­проблемных произведений. Важнейший вклад в оживление американско­го театра внесла негритянская драматургия. Творчество «самодеятель­ных театров» способствовало заметной политизации драмы. Это возвраще­ние к агитационным пьесам повлекло за собой восстановление связей между современной драмой и демократической традицией «гневного де­сятилетия», что наблюдалось в 60—70-е годы (хотя в гораздо более ши­роком плане) и в ведущем жанре послевоенной литературы Соединенных Штатов — реалистическом романе.

Важнейшая веха мировой истории — рубеж 30—40-х годов ознамено­вал собой в США одну из кульминаций развития художественной прозы, опирающейся на социальный анализ противоречий буржуазной действи­тельности и внимательно прислушивающейся к прогрессивным идеям нашего времени. Художественная зоркость блестящей плеяды прозаиков США, включавшая требование защиты социальных прав и достоинства простого американца, опиралась на отстоявшиеся и представляющие ныне классическими формы реалистического изображения.

Обретение американским социальным романом эпической широты, ядейно-эстетические поиски, базирующиеся на новых, почерпнутых из бурной и динамичной действительности конфликтах, попытки создания образа положительного героя с программой действий, отвечающих обще­ственно значимому идеалу, отодвигали на второй план прозу, тяготею­щую к преимущественно психологическому анализу, к рассмотрению «вечных вопросов» человеческого существования в сравнительно узких, камерных рамках повседневного, заурядного быта. Эта модификация реа­листической литературы была представлена на рубеже 30—40-х годов рядом произведений, истинный масштаб которых обнаружился лишь впо­следствии. В них преобладала постановка обобщенных, едва ли не мета­физических проблем смысла бытия, природы чувства, назначения творче­ства применительно к обстоятельствам отдельно взятой личности, зача­стую по тем или иным причинам оторванной от устремлений и интересов широкого мира.

Традиция субъективизированного, подчеркнуто психологического пись­ма, вскрывающего тонкие нюансы человеческих переживаний, обуслов­ленных в конечном счете взаимодействием с социальной средой, иначе говоря, «традиция Генри Джеймса» столь же важна для понимания мно­гообразия современной литературы США, как и во многом отличная от нее «традиция Теодора Драйзера». Соотношение этих, до известной сте­пени условно выделяемых типологических общностей было различным на разных этапах литературного развития. В высших своих проявлениях реализм в американской прозе и драматургии не раз демонстрировал гар­моническое слияние художественного анализа человеческого духа с по­ниманием существенных социально-исторических связей. В первые же послевоенные годы в литературе США преобладали тенденции, вытекаю­щие из идейно-эстетического наследия «гневного десятилетия». Именно это наследие способствовало сохранению в литературе США социалисти­ческих традиций и служило опорой для создания произведений, проник­нутых духом борьбы в защиту демократических сторон американской культуры.

Магистральные пути художественной литературы в 40-е годы пролега­ли в первую очередь через творчество крупнейших прозаиков, поэтов и

драматургов Соединенных Штатов. Однако определенное единство иx творческой позиции, зафиксированное уникальным историческим момен­том конца предыдущего десятилетия, подверглось вскоре действию раз-рушительных сил, среди которых следует назвать глубокий кризис поли­тических взглядов ряда примыкавших в прошлом к левым течениям писателей, а также обострившееся противоборство художественно-идеоло-гпческих тенденций.

Примером стремительного творческого упадка вследствие утраты веры в передовые общественные идеалы явилась эволюция Дж. Дос Пассоса Автор трилогии «США», новаторски раздвинувший пределы художествен­ных возможностей реалистического метода, в считанные годы превратил­ся в типичного буржуазного беллетриста. По сравнению с идейной несо­стоятельностью Дос Пассоса снижение критического накала в книгах Э. Колдуэлла было обусловлено не столько политическими, сколько эсте­тическими причинами. Испытывая влияние натуралистической традиции писатель в книгах 40-х—начала 50-х годов зачастую отказывался от глу­бокой художественной интерпретации, предпочтя фактографию и порой откровенно фарсовую трактовку социальным обобщениям.

В целом, однако, можно говорить об определенной устойчивости соци­ально-критических тенденций в первые послевоенные годы. Так, нападки реакционной критики на посмертно изданные романы Т. Драйзера «Оплот» (1946) и «Стоик» (1947) не смогли поколебать престиж этого ведущего представителя реалистической литературы США. Новая амери­канская действительность оставалась средоточием острейших социальных и идейных конфликтов. Проявление важнейшего свойства литературы критического реализма — сосредоточенности на «болевых точках» нацио­нального сознания и социальных отношений — можно было обнаружить в романах С. Льюиса «Кингсблад, потомок королей» (1947), Дж. Г. Коз-зенса «Страж чести» (1948), У. Фолкнера «Осквернитель праха» (1948). Последняя книга особенно важна в контексте общей эволюции писателя, новые произведения которого, ведя счет потрясениям, бесповоротно унич­тожившим социально-психологическое равновесие в буржуазном обществе, в то же время раскрывали и ресурсы человеческого духа, все дальше раз­двигая границы его возможностей к сопротивлению.

Склонность к морализированию, зачастую ощутимому у Фолкнера, равно как и подчеркнутая публицистичность, подчас плакатность рома­на С. Льюиса указывали на известную дифференциацию с конца 30-х го­дов идейно-эстетических принципов критического реализма. Вместе с тем продолжала существовать и его основная форма — масштабный социаль-но-пспхологический роман, претендующий на философское осмысление широкой совокупности современных общественных отношений. Черты этой типологической общности особенно зримы в романах Дж. Стейнбека «Заблудившийся автобус» (1947) и Р. П. Уоррена «Вся королевская рать» (1946).

В отличие от потрясших всю Америку «Гроздьев гнева» книга Стейн-бека не строилась вокруг публицистически острой социальной коллизии. Однако объект социальной сатиры в «Заблудившемся автобусе» был дo-стоин критики. Едва ли  не  первым из  писателей  США автор романa усмотрел возникновение на горизонтах нации «массифицированного об-щества»,   распространение   обезличивающего   стандарта.   Альтернативoй ему, по мнению Стейнбека, являлось возвышенное мировосприятие рабo-

 

«его человека Хуана Чикоя. Преемственность основных черт социально-критического подхода сочеталась у Стейнбека с обогащением реализма некоторыми дополнительными оттенками, продиктованными меняющейся социально-психологической действительностью.

Еще более рельефное отражение этот процесс получил в романе Уоррена. Многослойность, многозначимость поступка, ситуации, общего хода событий — таков стержень уорреновского мироощущения, получаю­щего конкретное выражение в попытках центрального героя романа «Вся королевская рать» журналиста Вердена яснее представить себе жизнен­ный путь губернатора Вилли Старка и значение его карьеры для пости­жения смысла современной истории. Философская насыщенность романа Уоррена свидетельствовала о дальнейшем развитии в США литературы критического реализма. Сердцевину ее по-прежнему составлял социаль­ный анализ человеческих судеб в контексте доминирующих общественно-политических тенденций. Вместе с тем проявившийся во «Всей королев­ской рати» тезис известной относительности добра и зла, настойчивая перекличка политического конфликта с конфликтом в сфере морали, скептицизм в отношении жестких, нормативных оценок — все это указы­вало  на  возникновение   в  послевоенной  литературе   новых  веяний.

В 40-е годы борьба между реализмом и натурализмом отличалась особым упорством, а их взаимодействие принимало сложные формы. При воспроизведении совокупности жизненных явлений художник-реа­лист рисует картину сцепления основных сил, формирующих облик дей­ствительности, с учетом важной роли личностного начала. Натурализм же, напротив, полностью равняется на философию жесткого социально-биологического детерминизма. В этом ключе были выдержаны некоторые ранние драмы Т. Уильямса, романы Н. Олгрена «Человек с золотой ру­кой» (1949), «Прогулка по джунглям» (1956), где нашла отражение одна из особенностей позитивистского канона — неверие в возможность пере­стройки человеческой психологии под воздействием передовых обществен­ных идеалов, конкретного положительного примера.

Соблазн подчинить поведение героя незамысловатым социологическим формулам и вульгарно биологическим концепциям, отрицающим наличие У «простого человека» развитого аналитического сознания и восстающей против «пресса обстоятельств» воли, существовал и для многих писате­лей, откликнувшихся на только что завершившуюся вторую мировую войну. Однако в лучших произведениях писателей этой группы — рома­нах «Нагие и мертвые» Н. Мейлера (1948) и «Отныне и во веки веков» Дж. Джонса (1951) — рудименты натуралистических воззрений отступа­ли далеко на задний план перед глубоко дифференцированной картиной существенных жизненных связей. Убежденный антифашизм сочетался здесь со стремлением к социально-классовому анализу противоречий американского общества, и это особенно тесно сближало книги Мейлера и Джонса с ведущей тональностью «гневного десятилетия».

Не только антивоенный, но и, по сути, антибуржуазный пафос про­изведений Мейлера и Джонса был сродни позиции многих прозаиков, выступивших с произведениями, пронизанными антимаккартистским протестом. Речь идет о романах весьма разнохарактерных в плане идей­ных воззрений их авторов. Среди них были и несгибаемые поборники со­циалистических взглядов, и типичные либералы, и люди колеблющиеся, лишь на время примкнувшие к прогрессивному лагерю.

 

Рубеж   40—50-х   годов зафиксировал известный подъем литератуpы

вдохновлявшейся   передовыми   идеалами,   посвященной,   по   выражению критика-марксиста Ч. Гумбольдта, «делу рабочего класса и его грядущей победе» 4. Большинство произведений этого направления было обращено к изображению действительности недавнего прошлого, отмеченного осо-бьш накалом классовых битв  («Большая Среднезападная» А. Сакстона «Железный  город»   Л.   Брауна,   «Долина  в  огне»   Ф.   Боноски  и  др.). Вскоре ведущей темой писателей этой ориентации сделался протест против подавления маккартистами гражданских прав личности, который они разделяли со многими представителями демократической интеллигенции Значительное число произведений, выполненных в этом ключе, составляли романы о политических преследованиях, стилизованные под фактографическую литературу («Вашингтонская история» Дж. Дайса, «Да поможет мне бог» Ф. Джексона, «Уцелевший» К. Марзани). Более сложную структуру имели книги,   продолжавшие традиции «романа воспитания» («Исступление Оуэна Мюира» Р. Ларднера-младшего, «Антиамериканцы» А. Бесси); в своеобразный жанр социального «романа об ученых» сложились произведения М. Уилсона..

Активная борьба с реакцией способствовала достижению определенной внутренней близости писателей, придерживавшихся в целом различных философских и политических убеждений. В то же время крутой идеологический водораздел пролегал между ранними работами Mi. Маккарти и романом Л. Триллинга «Середина путешествия» (1947), с одной стороны, и произведениями тех прозаиков и драматургов критического реализма, которые при всей порой непоследовательности своих убеждений мужественно отвергли посягательства на свободомыслие, широко практиковавшиеся реакционерами под флагом антикоммунизма.

В романе М. Маккарти «Рощи Академии» (1952) изгнание объявленного «красным» Генри Малколи из колледжа, где тот преподавал, отнюдь не вызывало у писательницы чувства негодования; объектами ее сверх-утонченной иронии служили выразители всех политических верований. Совершенно иную трактовку получал аналогичный конфликт в романе М. Додд «Под лучом прожектора» (1954). Увольнение из университета профессора Майнота, поборника идеалов просвещения и гуманности, не оставляет его коллег равнодушными. С отказом подчиниться процедуре «проверок на лояльность» выступают люди разных поколений, принадлежащие к различным социальным слоям. Совместный отпор вылазкам реакции делает прочнее, по мысли Додд, связь интеллигенции с народом, с «глубокими корнями» демократической традиции в Соединенных Штатах.

Готовность к выступлению против «фантомов маккартизма» соxраня-, лась в американской литературе и после бесславного ухода сенатора от штата Висконсин с политической арены. На протяжении всех 50-х годов антимаккартистский пафос способствовал известной внутренней близости писателей, подчас весьма чуждых друг другу по своим эстетический принципам и философским убеждениям. Так, в написанном целиком в колеблющихся тонах, характерных для стилистики «субъективном прoзы», и пронизанном философией стоицизма романе Б. Маламуда «Новая

жизнь» (1961) критика не без основания распознала «отголоски гневных пролетарских пророков — героев прозы красного десятилетия» 5.

B романах «Берег варварства» (1951) и «Олений парк» (1955) H. Мейлеру удалось с. немалым художественным эффектом воплотить антимаккартистскую тему. В первом, поднимаясь над свойственными eмy одно время иллюзиями леваческого радикализма, писатель стремился вникнуть в перемены в интеллектуальной жизни страны, чутко отзы­вался на перепады и парадоксы идейно-политической борьбы. В характе­рах книги Мейлера можно видеть своевременно взятые из действительно­сти типы «раскаявшегося бунтаря», агента правительственной охранки, молодого художника на идеологическом распутье. Подчеркнуто публици­стичная, перенасыщенная политическими диспутами, не чуждая аллего­ричности стилистика «Берега варварства» позволила выделить ряд акту­альных проблем, но в то же время отрицательно сказалась на его худо­жественности. На более прочной реалистической основе зиждился «Оле­ний парк», по праву занявший место среди особенно бескомпромиссных и ярких антимаккартистских произведений.

Непосредственное воздействие социально-критического пафоса 30-х го­дов особенно явно ощущалось на раннем этапе послевоенной духовной истории Соединенных Штатов. Эти традиции играли значительную роль и в 60-е, и в 70-е годы. В промежутке же литература США испытала ряд метаморфоз, пройдя через горнило влияний со стороны различных мод­ных эстетических и философских поветрий. Художественный поиск суще­ственных сторон и связей действительности происходил в это время через преимущественное обращение к внутреннему миру личности, ее мораль­но-психологическим проблемам, неразрывно, хотя и опосредованно свя­занным с  общим  социально-историческим  колоритом  и  духом  эпохи.

Преобладание в литературе 50-х годов субъективных, лирических ин­тонаций, вызвавшее в американской критике далеко идущие выводы о «великом послевоенном сдвиге от социологии к психологии, от общест­венного к частному» 6, было не в последнюю очередь связано с наступле­нием политической реакции, с распространением конформистских на- строений. Широко распространившаяся в США апологетика буржуазного общества вызывала, однако, различные формы ее художественного не- , приятия —от увлечения притчеобразными мотивами («Старик и море» Э. Хемингуэя, «К востоку от рая» Дж. Стейнбека, «Пистолет» Дж. Джон-ca) до мизантропической отъединенности от жизни у прозаиков экзистен­циалистского направления («Человек-невидимка» Р. Эллисона).

Влияние конформизма нередко сказывалось и в нечеткости идейной

позиции ряда писателей, что снижало меру реализма их произведений.

Сравнительно с романами 40-х годов ослаблением социально-критическо-

го потенциала был отмечен роман С. Беллоу «Приключения Оги Марча»

(1953),  известная идилличность коснулась страниц «Семейной хроники

Yoпшотов» Дж. Чивера (1957). В то же время —и это необходимо под

чepкнуть — давление конформизма на духовную жизнь США не смогло

cколько-нибудь   глубоко  проникнуть в собственно эстетические  «недра»

pеалистической прозы. Умиротворяющие, эскапистские настроения при-

глушили в ряде случаев разоблачительный, критический пафос творчества некоторых крупных писателей, преимущественно старшего поколения однако нормативность взглядов, свойственная правоверным и последовa-тельным конформистам вроде Г. Вука или К. Хаули, была столь банадь ной и маловдохновляющей, что под ее знамена не встал, по сути, ни один из крупных прозаиков-реалистов.

Вместе с тем перестройка художествепно-мировоззренческой структу­ры значительной части литературы США оказалась весьма основатель­ной. Критический реализм искал новых путей, новых эстетических реше­ний для своего выражения. Не отказываясь от острой критики, обличая и осуждая жажду наживы, социальное неравенство, эгоизм и душевную слепоту, приверженцы гуманистических воззрений не теряли веры в бу­дущее и не отворачивались от современности. «Долг поэта, писателя... его привилегия состоит в том, чтобы, возвышая человеческие сердца, воз­рождая в них мужество и честь, и надежду, и гордость, и сострадание, и жалость, и жертвенность, которые составляли славу человека в прош­лом, помочь ему выстоять»,— говорил У. Фолкнер в речи при получении Нобелевской премии (1950) 7.

Как следствие отмеченных перемен на протяжении 50-х годов худо­жественная проза США во многом изменила свои очертания. На смену последовательности рассказа пришла сдвинутость, разорванность компо­зиции. Четкость точки зрения автора, в социально-эпическом повествова­нии как бы стоящего за кулисами действия, сменялась либо своеобраз­ной многофокусностью изображения, либо его откровенной субъективиза-цией. Сосредоточенность на духовном мире героя не была, однако, тождественна состоянию «асоциальной и аполитичной отрешенности», как об этом поверхностно судили многие буржуазные литературоведы. Не подмена социального сугубо индивидуальным (и, стало быть, поневоле случайным, непоказательным), а стремление подойти к оценке обществен­ных перспектив через детально, с учетом противоречий человеческой пси­хики проанализированные «частные судьбы» белых и черных американ­цев — вот в чем проявился художественный акцент новой фазы развития литературы Соединенных Штатов.

Наиболее активно эту модель художественного отношения к действи­тельности отстаивали калифорнийские битники, которые противопостави­ли себя литературе конформизма. Но вклад битников в художественную прозу практически исчерпывался творчеством Дж. Керуака, включая по­весть «На дороге» (1955) и некоторые другие, менее значительные произ­ведения.   Ополчаясь  против   буржуазного  общества,  герои  Керуака,  по сути, объявляли войну всякой морали уже хотя бы потому, что она на­кладывает «оковы обязательств» на «живущих лишь однажды» индиви­дуумов. Анархизм «неприкаянных душ» был прежде всего следствием иx растерянности перед кажущейся монолитностью и неприступностью бa-стионов капиталистического строя. К тому же аналитическое началo y Керуака отличалось крайней неразвитостью; его подменял нервический эмоциональный   порыв,   апелляция   к   неразвитому   «молодежному» co-

знанию.

Творчество битников, прозаиков и поэтов со свойственными им анap-хичностью, недоверием к разуму и мистифицированным преломлением социально-психологических факторов принадлежит к модернистскомy нa-

правлению в послевоенной литературе Соединенных Штатов. Вместе с тем их «бунт» заострил внимание на весьма схожих по эмоциональной окраске, выдержанных зачастую в том же субъективизированном, лирич­ном, «центростремительном» ключе, но более глубоких и содержательных литературных явлениях.

В противоположность писателям, захваченным поветрием конформиз­ма, многие дебютанты конца 40-х—50-х годов пытались обосновать мо­ральную позицию, оппозиционную нормам и обычаям буржуазного миро- ; порядка. Особенно показательными для данного направления можно считать такие произведения, как повесть Т. Капоте «Голоса травы» (1951), роман Дж. Д. Сэлинджера «Над пропастью во ржи» (1951). Явная «центростремительность» и даже камерность книги Сэлинджера, рисовавшей отдельные фрагменты современной американской действи­тельности в преломлении через психику неврастеничного подростка, от­нюдь не препятствовала выдвижению общественных проблем весьма ак­туального свойства. Нервический монолог Холдена Колфилда был обра­щен против многих негативных черт американского уклада: самодоволь­ства, лицемерия, душевной черствости. Использование же Сэлинджером таких характерных для «субъективной прозы» изобразительных средств, как лирическая недоговоренность, ирония, эмоциональный подтекст, при­давало исповедальной форме романа особую выразительность.

Идея защиты и морального возвышения личности, получившая худо­жественное обоснование в прозе Сэлинджера, владела и другими «моло­дыми прозаиками» — Дж. Болдуином («Иди, вещай с горы», 1953), У. Стайроном («Сникаю во мраке», 1951), Б. Маламудом («Помощник», 1957). Не затушевывая трудностей, сопровождающих жизнь при капита­лизме, эти писатели не имели ничего общего с банальностью утешитель­ной конформистской беллетристики. Мотив сочувствия к человеку прони­кал одно время и в творчество С. Беллоу. Его роман «Герзаг» (1964) не в меньшей степени отвечал принципам «центростремительной» поэти­ки, нежели «Над пропастью во ржи» Сэлинджера.

Перемены в общественно-политической обстановке в США на рубеже 50—60-х годов не прошли бесследно для литературного творчества. Логи­ка его развития была такова, что морально-эмоциональная субъектив­ность все чаще отступала на задний план перед потребностью в более непосредственном отображении социального бытия современных амери­канцев. Показательной явилась эволюция ранних произведений Дж. Ап-дайка. Если его «Ярмарка в богадельне» (1959) содержала многие харак­терные черты «центростремительной» структуры, включая локальность сюжета, тонкий психологизм и стилистическое благозвучие, то в романе «Кролик, беги» (1960) социальная тема проявилась уже гораздо отчетли­вее. Психологическая коллизия центрального персонажа, обыкновенного рабочего парня, умело транспонировалась прозаиком в тему смутного не­довольства и тревоги — состояния, владеющего всей «средней Америкой». Роман Апдайка был примечателен и с точки зрения возникавшего в нем своего рода равновесия между элементами субъективно-романтической поэтики и привлечением более «традиционных», объективизированных форм изображения, насыщением психологической по преимуществу про­зы актуальным общественным содержанием.

б «Герзаге» Беллоу) форму своего рода «субъективной эпопеи», не сво­дилась лишь к набору некоторых формообразующих признаков. Лежа­щие в ее основе индивидуализация мировосприятия, тенденция к созда­нию личностных миров, ставка на самораскрытие героя заметно обогаща­ли художественную выразительность американского романа. Но, с другой стороны, ощущалась и угроза отрыва автора и его героев от живой дей­ствительности, их идейной дезориентации под воздействием теорий, фаль­сифицирующих подлинные закономерности общественного развития. В рамках художественного произведения сам феномен «отчуждения» лич­ности от буржуазного общества, находившийся в послевоенные годы в центре оживленных дебатов, поддавался двоякой трактовке. Он мог либо считаться следствием господствующих в странах капиталистического За­пада антигуманных отношений, либо выступать в метафизически зашиф­рованном иррациональном обличье. В последнем случае на роль монопо­листа в его истолковании в течение довольно длительного времени пре­тендовала экзистенциалистская философия.

Необходимо подчеркнуть, что в восприятии литературных кругов США «философия существования» чаще всего не вырисовывалась строго упорядоченной системой, а была равнозначна умонастроению, проник­нутому острым ощущением безысходного трагизма. Чувством безысход­ности в значительной мере определялось идейное звучание написанных еще в 40-е — начале 60-х годов произведений Р. Райта, П. Боулса. ран­них пьес Т. Уильямса и романов С. Беллоу. Соприкасающиеся во мно­гих отношениях с натуралистической доктриной, эти взгляды постепен­но, однако, утрачивали свою популярность по мере накопления амери­канской литературой опыта гуманистической одухотворенности.

На рубеже 50—60-х годов экзистенциализм наложил явный отпечаток на произведения таких крупных прозаиков, как У. Стайрон, Дж. Болду­ин, Н. Мейлер. Вместе с тем реалистическая основа их художественного видения, стремление к отражению жизни в ее целостности и динамике раз­вития, к познанию ее «внутреннего механизма» ограничивали сферу проявления экзистенциалистских концепций. Диалектика диспута между «Бытием» и «Ничто» преломлялась в их книгах в сложном переплетении жизнеподобных и нормативистских мотивов. При том, что эти противо­речия достигали чрезвычайной остроты, «равнодействующая» возникав­шего идейно-эстетического противоборства в конечном счете чаще всего склонялась к возобладанию реализма над умозрительной схематикой.

С особой силой художественной экспрессии освобождение от экзистен­циалистских догм отразилось в романе Н. Мейлера «Американская меч­та» (1965), где в образе нью-йоркского интеллектуала писатель поста­рался воплотить свой доведенный до крайности, почти до абсурда про­тест против медленного угасания человека в буржуазном обществe. В движении сюжета «Американская мечта» и в психологии ее героя было немало шокирующего, несуразного, что не изымало, однако, произ­ведение из сферы реалистической эстетики. Эта принадлежность вытека­ла прежде всего из социальной обусловленности поступков Стивена Род-жека, в котором следовало видеть не обуреваемого экзистенциалистски­ми комплексами патологического маньяка, а носителя столь типичного для реалистической традиции конфликта между личностью и обществом-Преодоление соблазна экзистенциалистских истолкований служилo еще одним знаком неудовлетворенности субъективно-лирическим вариая-

 

том художественного выражения. Уклон в индивидуалистическую замк­нутость было трудно совместить с нараставшей в США под влиянием обострившихся общественных противоречий социальностью писательско-го поиска. С начала 60-х годов не сразу, но неуклонно происходит укрепление эпического начала, возрождается активная роль автора, имеет место широкая дифференциация жанровых форм, повышается удельный вес документа. Многогранность литературного процесса, про­должающаяся идейно-эстетическая борьба реализма с модернизмом и другими антиреалистическими течениями лишь подчеркивала главную особенность литературного процесса в США в современную эпоху —его тесное сцепление с общественно-политическим и духовным содержанием национальной жизни.

Переход от преимущественно субъективной поэтики к испытанным принципам социально-аналитического художественного исследования сопровождался резким подъемом критических настроений. Провозвест­ником грядущих изменений явился ряд произведений известных писате­лей: «Особняк» Фолкнера (1959), «Зима тревоги нашей» Стейнбека (1961), «Ближе к дому» Колдуэлла (1962), «Часы без стрелок» К. Мак-Каллерс (1961). Углублявшие традицию социально-психологиче­ского жанра книги Фолкнера и Стейнбека достойно увенчали долгую творческую карьеру их авторов; романы же Колдуэлла и Мак-Каллерс послужили как бы сигналом к активной разработке негритянской темы под новым, более критичным, чем в прошлом, углом зрения. Однако лишь с выходом в свет романа У. Стайрона «Признания Ната Тернера» (1967) проблема «негритянской революции», ее истоков и перспектив получила в литературе США художественно-философское истолкование.

В «критическое десятилетие» 60-х годов в художественной прозе и (в меньшей, впрочем, степени) в драматургии далеко на задний план отступала метафизическо-экзистенциалистская, а также фрейдистская проблематика, еще недавно занимавшая воображение многих писателей. Для ответа на жгучие вопросы современности творческая мысль все настойчивее обращалась к опыту критического реализма первой полови­ны XX в. Вместе с прозаиками старшего поколения благотворное влия­ние реалистических традиций испытала группа литературной молоде­жи- ф. Рот, Р. Прайс, X. Ли, Дж. К. Оутс.

Вслед за повестью «Прощай, Колумбус» (1959), выдержанной в духе критики буржуазного мира с эстетических и этических позиций, Ф. Рот опубликовал роман «Она была такая хорошая» (1967) — взволнованное повествование о драматизме бытия «обыкновенных американцев», созна­тельно нацеленное на продолжение традиций Драйзера и С. Льюиса. Eдва ли не впервые за долгое время объектом изображения становилась трудовая, демократическая среда провинциальной Америки. Как было показано в романе, внешняя благопристойность мелкобуржуазного укла-да. распространившегося в послевоенные годы на образ жизни миллио-нов, не в состоянии заслонить собой зловещих контуров новых «амери­канских трагедий». Одна из психологических коллизий, вытекающих из пороков социального уклада,— разрыв между идеальным представлени-eм о назначении человека и неприглядной житейской прозой — составля­ла скрытую пружину развития действия.

Подчинение психологического анализа задачам социального исследо-вания происходило  и  в  ранних  романах  Оутс   «Сад радостей   земных»

(1967) и «Их жизни» (1969), обнаруживших самую тесную связь идейно-художественным опытом 30-х годов. Отмеченный широким эпи-ческим размахом, «Сад радостей земных» охватывал несколько десяти­летий недавней истории Соединенных Штатов, и на его образном строе явственно сказалось влияние классиков социального романа межвоенной эпохи. Подлинный художественный эффект возникал у Оутс прежде все-  го там, где писательница касалась неизменно актуальной темы лишений  простого народа в условиях экономических неурядиц. Негодующее эхо классической социальной прозы было слышно и в романе «Их жиз­ни» — одном из самых ярких произведений критического реализма в послевоенной американской прозе. Ни до, ни после работы над этой кни­гой Оутс не удавалось столь органично слить в единое целое две сторо­ны своей творческой самобытности — увлеченность проблемой социально-исторических судеб Соединенных Штатов и обостренный интерес к па­радоксам, тайнам и «потемкам» человеческой психики.

Выросшим во времена высокой экономической конъюнктуры героям романа суждено оставаться на дне жизни в силу неизлечимой болезни духа, поразившей послевоенную Америку,— такова концепция произве­дения Оутс. На рубеже 50—60-х годов книги писателей старшего поко­ления указывали на отдельные симптомы этого недуга. В конце же де­сятилетия углубление общественно-политического кризиса позволило критическим реалистам выступить с более фундаментальными обобще­ниями.

Литературный отклик на кризисные тенденции, накапливавшиеся в различных сферах американской жизни и столь бурно проявившиеся на рубеже 60—70-х годов, получил разнообразное художественное выраже­ние, не сводимое только к эстетике реализма. Тотальный отказ от бур­жуазной цивилизации декларировала и модернистская школа «черного юмора», выдвинувшая в корне отличную от реалистической идейно-эсте­тическую систему. Превознося этот вариант литературы абсурда, амери­канская критика (например, редактор влиятельного ежеквартальника «Партизан ревью» У. Филлипс) утверждала, что «в наши дни буквально все приобретает приставку „анти": антивещество, антимораль, антиидео­логия, антиискусство» 8. Жизнь в послевоенной Америке, полагали «чер­ные юмористы», мерзостна и бессмысленна, и совладать с ее хаотично­стью можно лишь посредством комического гротеска, с помощью несураз­ности, возведенной в эстетическую категорию. В развитие этого тезиса в книгах Т. Пинчона («Радуга земного притяжения», 1973) и Дж. Хоукса («Вторая оболочка», 1964), Д. Бартельма («Белоснежка», 1967) и Дж. Барта («Козлоюноша ДЖАЙЛС», 1966) возникала полностью отличная от реалистической системы мотивировок поведения индивидуума своего рода «антивселенная», противостоящая традиционным, считающимся естественными человеческим связям. Однако действительность во второй половине XX в. представлялась «черным юмористам» именно неестест­венной; главным элементом их мироощущения становился «тотальны» отказ от буржуазной цивилизации, но отнюдь не во имя какого-либо ино­го социально-этического идеала 9.

Неотделимые от модернизма метафизичность мышления и самодов­леющая условность изобразительных средств не предоставляли, однако, «черным юмористам» возможности пролить свет на действительные очертания затрагивавшихся в их произведениях «больных вопросов» за­падной цивилизации.

Следует отметить, что в ряды поборников «черного юмора» буржуаз­ное литературоведение и по сей день зачисляет всех тех, кто прибегает в своем творчестве к условным формам, таким образом неправомерно за­нижая художественные возможности реализма. Между тем от правовер­ных «черных юмористов» необходимо отличать довольно многих писате­лей, в творчестве которых обращение к условности, фарсу, фантасмаго­рии, мифологическим параллелям отвечает чаще всего сатирическим целям и в целом предстает составной частью объемного и многомерного реалистического изображения. Для прозаиков склада Дж. Хеллера и К. Воннегута тяга к парадоксу и мистификации с необходимостью вы­текала из специфики осознания ими системы отношений, складываю­щихся в буржуазном обществе. Жизнеподобные изобразительные средст­ва представлялись подчас недостаточными для воспроизведения всех ас­пектов общественных связей в искаженном, дегуманизированном мире, поэтому столь важна была роль сатирического гротеска, обнажающего подноготную социального камуфляжа.

Подсказанные опытом второй мировой войны романы «Уловка-22» Хеллера (1961) и «Бойня номер пять» Воннегута (1969) создавали гро­тескно-заостренную модель оппозиционных американскому истэблишмен­ту настроений, вносили немалый вклад в антивоенное движение той поры. В отличие от присущей модернизму иррациональной зашифрован­ности эти произведения не утаивали от читателя источники многообраз­ных проявлений зла в мире наживы. Свойственное Воннегуту свободное обращение со временем и пространством — нечастое, впрочем, явление среди реалистических романов США, прибегающих к использованию ус­ловных приемов. В «Уловке-22» основная система координат видимого мира сохранялась, составляя как бы общий фон для гиперболизирован­ной художественной панорамы, концентрировавшейся вокруг образа лет- ; чика американских ВВС Йоссариана. Положительный нравственный идеал, который Хеллер в конечном счете связывал с фигурой «ненор­мального бомбардира», содержал в себе прежде всего резкую критику моральных и социальных язв буржуазного общества.

Эволюция в 60—70-е годы американского модернизма включала в ка­честве важного элемента стремление к созданию искусственных, опираю­щихся на «вечные сюжеты» миров, к мифологизации действительности. Однако в американской прозе воздействие мифа на реализм практически исчерпывалось одним, но показательным примером — романом Дж. Ап-дайка «Кентавр» (1963).

пичных для модернизма во всех его разновидностях. «На смену „бунту" Гинсбер-га и Керуака, — писал он, — пришло философическое постижение американского опыта как совершенно абсурдного по своей сущности. На смену призывам к бегству — прямо высказанные или вытекающие из хода движения авторской мыcли призывы к осмеянию всего и вся. На смену ощущению внутренней несво­боды индивида — ощущение совершенной относительности норм и ценностей пе­ред лицом высшей бессмысленности американского бытия» (Зверев А. М. Модер­низм в литературе США: формирование, эволюция, кризис. М., 1979, с. 212).

Продемонстрированная книгой Апдайка ограниченность функцио­нальной роли условных приемов письма лишний раз подтверждала вто-ростепенность подобных изобразительных средств в общей палитре пос­левоенной художественной литературы США. Свою главную цель писа­тели-реалисты усматривали в выделении «генеральных линий.» движения современности, в осмыслении умножающихся социально-психологических противоречий американской действительности. В нелегкой борьбе с официозными взглядами, пропагандируемыми в основном через многоли­кую «массовую беллетристику», а также, с другой стороны, с ультра­авангардизмом контркультуры реалистическое отображение острых  конфликтов современности заняло в 70-е годы важное место в идейно-художественных исканиях американской литературы.

Массовые движения рубежа 60—70-х годов всколыхнули всю стра­ну, и уже в самом начале прошлого десятилетия американские литера­торы обратились к истолкованию накопленного исторического опыта. На­правленность их остро актуальных произведений свидетельствовала об убыстрившемся процессе дифференциации литературы США по идеоло­гическому признаку. Пронизанный всеобъемлющим философским песси­мизмом роман С. Беллоу «Планета мистера Саммлера» (1969) служил, по сути, косвенным оправданием конформистских настроений. Находясь в решительной оппозиции к «молодежному бунту», писатель не захотел вникнуть в смысл протеста, направленного против, согласно его же соб­ственному выражению, «гигантских сил организованного контроля». Го­раздо большая диалектичность в подходе к анализу источников развития американского общества характеризовала роман Дж. Гарднера «Диало­ги с Солнечным» (1972), сочетавший жанровыз черты традиционной се­мейной саги, трактата о нравах и теоретического диспута.

Сталкивая между собой носителей двух идеологий — шерифа в про­винциальном городке и бродягу по прозвищу Солнечный, Гарднер кон­статировал, что провозвестник «молодежного бунта» не в состоянии раз­личить за фасадом углубляющегося кризиса буржуазных институтов и эгоистической морали устойчивость демократических форм самосознания и общежития простых американцев. Вместе с тем эта оценка отнюдь не совпадала с основными установками делавшего в ту пору лишь первые шаги идеологического течения — неоконсерватизма. По контрасту с Бел­лоу Гарднер не отрицал положительного эмоционального и духовного опыта выступлений «молодых бунтарей». Призывая к диалогу между ше­рифом и Солнечным, писатель стремится способствовать своим талантом художника-реалиста консолидации наиболее жизнеспособных элементов американской нации.

В преддверии 200-летия образования США проблема исторических судеб американской нации пользовалась особым писательским внимани­ем. К этому моменту в художественной прозе все заметнее вырисовыва­лось стремление к охвату широких временных пластов, к философично­сти и эпичности. Настоятельной необходимостью становилось «обращение к истокам» — попытка, опираясь на уроки прошлого, наметить контуры мироощущения, которое могло бы сослужить полезную службу демокра­тическим силам нации. Подспудные исторические параллели пронизыва­ли образную структуру романов Г. Видала «Бэрр» (1973) и «1876 год» (1976), полудокументальную работу А. Хейли «Корни» (1976), но наи­высший художественный результат в плане синтеза прошлого и настоя-

 

щего был достигнут в  «Регтайме»   Э. Л.  Доктороу   (1975)   и  «Осеннем свете» Дж. Гарднера (1976).

В противовес распространившемуся в 70-х годах стилю «ретро», но­стальгической идеализации всего минувшего автор «Регтайма» видел в американской истории в первую очередь контрасты бедности и богатст­ва столкновение бесконтрольного индивидуализма с крепнущими требо­ваниями социальной справедливости. Содержание романа, в жанровом отношении примечательного соединением традиционных повествователь­ных средств с приемами документалистики, получившими за последние два десятилетия широкое распространение, утверждало мысль о преемст­венности прогрессивных, демократических элементов общественного бы­тия в Соединенных Штатах. По-своему чередовал два плана изображе­ния и Гарднер, добиваясь рельефного противопоставления двух принци­пиально чуждых друг другу типов действительности — уходящего своими корнями в глубь истории трудового фермерского быта и Америки нарко­тического угара, прожигающей духовное и моральное наследие предшест­вующих поколений.

Отразившееся в романах Гарднера тяготение к особой духовно-нрав­ственной емкости художественного произведения, к насыщению его зна­чительной философской проблематикой сделалось с середины 70-х годов одной из наиболее существенных примет американской реалистической прозы. Рядом с этим следует поставить наблюдавшееся укрепление веры в концепции изменения и развития, в идею общественного прогресса, в необходимость конструктивного подхода к насущным проблемам со­временности. В показательных для духовной атмосферы второй половины десятилетия произведениях Т. Моррисон («Песнь Соломонова», 1977), Дж. Херси («Ореховая дверь», 1977), Дж. Чивера («Фальконер», 1977) и других вновь отчетливо проявились две тенденции, характерные для проникнутого гуманизмом искусства на современном этапе истории Соединенных Штатов,—разоблачение пороков буржуазного общества и призыв к укреплению демократических основ национальной традиции.

Следуя в этом общем русле, реалистическая литература США харак­теризовалась на рубеже 70—80-х годов некоторыми новыми особенностя­ми. Не ставя перед собой цели их детального анализа, достаточно ука­зать на знаменательный перелом, почти одновременно происшедший в творчестве ряда крупнейших американских прозаиков-реалистов. Так, обратил на себя внимание отказ Дж. Апдайка от нарочитой камерности некоторых своих произведений, что получило веское подтверждение в его Романе «Кролик разбогател» (1981), отмеченном глубоким социально-пси­хологическим анализом сегодняшней Америки.

Во многом аналогичной явилась и эволюция Дж. Хеллера от романа «Что-то случилось» (1974) к «Великолепному Голду» (1979). После под­черкнутого микропсихологизма более ранней книги и ориентации на знакомые социологические клише писатель словно бы распахнул дверь, скрывающую за собой острые противоречия современной интеллектуаль­ной и политической жизни. Не менее драматичный отход от сложившей­ся манеры продемонстрировал и К. Воннегут в «Тюремной пташке» (1979): на смену язвительной фантасмагоричности романов «Завтрак для чемпионов» (1973)  и в особенности  «Балаган, или Конец одиночеству»

(1978), выступавшей подчас лишь своеобразным вариантом  эскапизма,

пришли глубокие размышления над по-прежнему актуальными социаль­но-политическими проблемами недавней истории Соединенных Штатов Америки.

Стремление У. Стайрона выйти в романе «Софи делает выбоp» (1979) к философскому истолкованию человеческих судеб, вовлеченных в водоворот современной истории, равно как и попытка Н. Мейлера наме­тить в написанной на документальной основе «Песни палача» (1979) подход к развернутому социальному эпосу, было также созвучно сдвигам коснувшимся особо чуткой к веяниям времени части американской ху­дожественной прозы. Взятый в самом общем виде пример названных про­изведений, рядом с которыми можно было бы поставить романы Э. Л. Доктороу «Гагачье озеро» (1980) и Дж. Ирвинга «Отель ,,Нью-Гэмпшир"» (1981), указывал на настойчивую тягу их авторов к более широким историческим, идеологическим, политическим обобщениям. Все ощутимее чувствовалось желание взглянуть на уже хорошо знакомые, не раз исследованные внутриамериканские проблемы в контексте тенден­ций и перспектив современной ситуации в целом. И это расширение исто­рических и географических рамок влекло за собой в ряде случаев укруп­нение масштаба писательского мышления, дальнейшее обогащение идей­но-эстетических возможностей литературного творчества.

Противоборство с различными течениями модернизма, продолжающее­ся соперничество с натурализмом, то ослабевающая, то вновь возрождаю­щаяся перекличка с романтизмом и, наконец, тесная связь с социально-психологическим романом 20-х и особенно 30-х годов XX столетия — та­ковы важнейшие обстоятельства и факторы развития американской художественной литературы в послевоенную эпоху.

Нельзя утверждать, что идеи общественного служения и гуманизма целиком определяют идейно-художественный профиль того направления, что принципиально враждебно как модернизму, так и стереотипам «мас­совой культуры» буржуазного общества. И в произведениях значитель­ных художников-реалистов США подчас дают себя знать и политическая предубежденность, и неоправданный пессимизм, и чрезмерное увлечение формальным экспериментом. Однако принятие демократической интелли­генцией США главного критерия гражданского подхода — ответственно­сти перед интересами трудящихся масс способствует, несмотря на про­тивоборствующие влияния, сохранению и укреплению в современной литературе США гуманистического миросозерцания и традиций реали­стического изображения.

«все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 100      Главы: <   79.  80.  81.  82.  83.  84.  85.  86.  87.  88.  89. > 






Поиск по: статьям :: книгам
 
polkaknig@narod.ru ICQ 47-48-49-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.